Мария Хамзина Ролевые игры. Летопись Арена изящной словесности Ролевые игры. Летопись Ролевые игры. Летопись
Ролевые игры. Летопись Ролевые игры. Летопись Ролевые игры. Летопись Ролевые игры. Летопись Ролевые игры. Летопись
Игрвое > Летопись
Ролевые игры. Летопись Ролевые игры. Летопись Ролевые игры. Летопись
главная
стихи
проза
игровое
контакты
поиск
Сайт Натальи Сергеевой
Сайт Вадима Шарапова

<< предыдущее  |  следующие >>

Предлагаемая вам хроника является летописью сюжетно-ролевой игры "Исход" (совместный проект еврейских обществ Уфы и Тюмени, при финансовом содействии "Джойнт" - Башкирия 7 -12 июля 2000 г.
Руководители проекта... Варкин Игорь (Тюмень) и Алескандр Берелехис (Уфа)) Игра - дело спонтанное, а посему не все события и персонажи имеют аналогии в Торе, но все имели место в игре. На апокрифичность данное произведение не претендует.
Мария Хамзина г. Тюмень. лето 2000 г.

ИСХОД

Зачем я пишу это? Не знаю... Светильник коптит, в комнатушке невыносимо душно и пахнет прогорклым маслом. Черные тени пляшут на стенах, и плечи болят, сожженные плетью и солнцем, злым солнцем Египта.

Я, Мириам бат Амрам, дочь Амрама и Йоховеды из колена Леви, рабыня. Что такое свобода, скажите мне, тени? Авраам и Ицхак, и Иаков, и Иосиф - ответьте Мириам! Молчите? Ну, тогда скажите мне хотя бы, что такое надежда на свободу...

Сегодня было особенно тяжело. Умер фараон, и египтяне кричали хвалу Рамзесу 11, их молодому Гору. Нас пригнали с полей и каменоломен, поставили на колени, приказав смотреть в землю. Каждый камень, каждую пылинку этой земли знаю я, но как выглядят облака?

Но мы все равно выворачивали шеи, пытаясь увидеть лицо нового нашего горя... Гор на горе... кому что. Свистели плети, вопили надсмотрщики и плыла над согнутыми спинами сверкающая золотая маска с длинным разрезом глаз, словно второе солнце. Кто знает, может быть, этот фараон окажется милосерднее?

Сейчас вечер, но нет покоя. Рядом со мной беззвучно плачет юная Маргалит из колена Эфраимова. Она родила сегодня утром, прямо на поле, которое мы в то время вскапывали. Я лишь успела принять в перепачканные землей ладони крохотный красный комочек, младенец пронзительно закричал, и подбежавший надсмотрщик вырвал его из наших рук. Мать даже не успела покормить мальчика...

За тонкой стеной из тростника гулко ухают барабаны, и чужие нестройные голоса ревут... "Фараон умер - да здравствует фараон!" У меня нет сил даже на слезы... Спи, бедная Маргалит, может быть, Бог нас пожалеет завтра...

* * *
Господи, сегодня я почти счастлива! Мальчик жив! Египтянин отдал его Эйнак, матери отца ребенка, и она спрятала его... Где? Я не знаю. Знаю лишь, что с ним в тайнике сын Леоры, той, которой ведомы все лечебные травы. Правда Михаэль мальчик уже достаточно большой, и, наверное, выживет. А вот сын Маргалит... Не знаю.

Мужчины вот уже несколько дней собираются тайно и шепчутся, шепчутся, шепчутся. Грозно блестят их глаза, и руки сжимаются в кулаки. Кажется, они собираются устроить что-то в каменоломнях. Но разве это выход? Убив десяток, мы потеряем сотни. Надо уходить! Но как? Куда? Пустыня неведома и огромна... Но все-таки... Бог, за что ты сделал меня женщиной?

Где же ты, Моше, неведомый брат мой? В раннем детстве уплыл ты от нас в тростниковой корзине... мы хоронили тебя, но совсем недавно ты подал мне первую весть... и пообещал свободу... Дитя Израиля, вскормленный Египтом, где ты? Братом тебя зову, но брат ли ты мне по крови? Не по крови, а по духу назвала я тебя родным. Впрочем, кто знает? Может быть, именно тебя Йоховеда отдала когда-то Нилу.

Боже, дай мне сил дождаться!

* * *
Египтяне сошли с ума. Зачем, ну зачем им ребенок Маргалит? Мы храним тайну, и по очереди бегаем кормить малышей, но добром это не кончится...

Сегодня я видела ангела смерти. Он встал у меня за левым плечом... и тут же один из египтян подошел ко мне... "Пошли, рабыня. Жрец Омон Ра хочет поговорить с тобой".

Я испугалась. Как же я испугалась! А ноги сами несли меня вперед. А за спиной безмятежно улыбался чернокрылый ангел с морщинистым младенческим личиком.

Я не запомнила дорогу, которой меня вели. Я не запомнила покоев, в которых мы говорили. Помню лишь чужое хмурое лицо, черную тушь на веках, резкие складки у крыльев носа. И голос, властно отрубающий короткие слова, как кирка - камень...

Мы говорили долго, о богах и людях, о судьбе и предназначении... я была уверена, что не уйду оттуда живой, поэтому смотрела египтянину прямо в лицо, не отводя глаз, как никогда еще не смотрела на мужчину. Я не хотела умирать, как... как рабыня. Пусть уж лучше он считает меня блудницей.

Я все никак не могла понять, зачем ему этот разговор... но тут жрец назвал имя Моше. Я узнала, что он жив! Египтянин заметил блеск моих глаз, усмехнулся и сказал...

- Я помогу подруге своего бывшего воспитанника...
- Сестре... господин.
- Сестре? Х-м-м... Пусть так. Я помогу сестре... если она поможет мне.
- Что нужно тебе от меня?
- Отдай мне ребенка, родившегося на поле, и я спасу его.
- Бог спасет... если Ему будет угодно.
- Бог? Еврейский Бог - какой он?
- Разве Египту мало своих богов?
- Бог должен быть один... и имя ему - Атон.

Чуда не произошло. А я уже начала думать, что встретила... своего. Впрочем, если Господу будет угодно, Он откроет этому гою свое истинное имя... Египтянин между тем повторил...
- Отдай мне ребенка!
- Нет.
- Подумай, женщина. Я спасу малыша... А пока - возьми этот нож. Надеюсь, ты не забудешь его... у меня в сердце?
- Наш Бог не любит убивать.
- Правда? А если к вам придет война? Или ваш Бог не воюет?
- Не любит убивать - не значит - не убивает.
Египтянин нахмурился...
- Иди, женщина. И подумай. Я приду за ответом завтра.

Я спрятала нож на бедре, и, когда меня вели обратно, чуть касалась пальцами тонкой костяной рукоятки, убеждаясь, что все происшедшее - не сон. Когда я допишу это, надо будет поговорить с главами колен... Пусть решают мужчины. Впрочем, если мне не понравится их выбор... мне не привыкать поступать по-своему... в конце концов, пока Моше нет, я тоже - глава колена.

* * *
Вчера я ничего не писала. Пеплом посыпана голова моя, разорваны одежды мои... и плачет каждый из нас, еще способный скорбеть. Бог, за что так жестоко караешь детей своих?!

Лишь один патриарх остался теперь у нас, лишь один... Главу же колена Эфраима и многих мужчин колена Иегуды сожрал вчера ненасытный Нил... по приказу фараона. Воистину, сын достоин своего отца... и как отец, Рамсес 11 будет проклят!

Стило дрожит у меня в руке, и буквы ползут в стороны... Будьте же прокляты вы все, прокляты, прокляты... Шепот летит над Египтом, черный шепот, ибо не только мои губы проклинают мучителей. В сердце каждого раба сейчас - яд и черная желчь, и руки тянутся за камнем... Прокляты! Ныне, и присно, и вовеки веков - да падет Египет!

Плачьте, мужчины и женщины, ибо многих нет среди нас, многих, достойных жизни больше, чем мы! Три дня всего прожил сын Гедеона и Маргалит, а сегодня нашли его в тростнике, Михаэль же смог убежать.

Младенец коротко вскрикнул под жертвенным ножом, и долго кричала мать его в своей хижине. Сейчас она спит. Леора дала ей сонного настоя. Маргалит сильна и молода, и если горе не заберет ее рассудок, а непосильная работа - здоровье, будут еще смеяться дети на ее коленях.

Мои же - пусты и холодны, и нет радости в сердце моем. Года летят, как сухой песок, но одинока Мириам. Моше, на тебя вся надежда моя, на тебя, и на Господа. Встань впереди, поведи нас, как пастух ведет стадо, сделайся голосом нашим и сердцем... Я первая пойду за тобой... брат.

* * *
Фараон вновь собирается на войну с Месопотамией. Каждый год, лишь спадает изнуряющая жара, все огромное войско приходит в движение. Иногда все возвращаются довольными, и нам тогда становится легче, иногда же... В прошлом году фараон был очень недоволен итогом похода. Впрочем, жрецы все равно кричали о победе великого Гора.

Мне все чаще кажется, что и рабство наше - потому, что фараон боится того, что мы можем принять сторону Месопотамии. В конце концов, двести лет назад, когда нас поработили, еврейский народ был весьма многочисленным. Господи, пусть они, наконец, перебьют друг друга, и успокоятся! А то ходят в Месопотамию каждый год, как мы каждый день выходим на поля...

* * *
Меня в числе многих женщин повели убирать храм египетский. Со стен на нас скалились морды животных, и кружилась голова от тяжелого запаха курений. Я упала на колени, обессилев, И вдруг услышала шепот... "Смерть маленького ребенка на твоей совести!" Я узнала голос, роняющий слова, как камни. "Разве ты Бог, чтобы судить?"- бросила я в пространство... он промолчал, тяжелая рука опустилась мне на плечо, пригибая ниже... и что-то, шурша, упало на холодные плиты пола. "Убрать! Убрать это!"- закричал жрец, и я поспешно спрятала крохотный клочок папируса в складках одежды.

Я почти не помню остального. Мы мыли, скребли, чистили залитые кровью камни - именно отсюда чаще всего неслись человеческие крики, но мне было все равно. Сердце мне жгла неведомая весть.

Я смогла прочитать записку лишь несколько часов назад.

"Мириам! Я иду, готовься и жди. И скажи народу моему, что недолго нам быть в земле египетской",- вот что пишет мне брат мой, и радость не дает мне дышать. Вторая записка - старейшинам, я уже отдала ее Менахему бен Иегуде... и попутно узнала, что женщины, работающие в казармах, сумели отравить еду солдат фараона. Бог, увижу ли я завтрашнее солнце? Увидим ли его все мы? Моше, пожалуйста, иди к нам быстрее, я так хочу встретить тебя. Иначе кто же, если не я, скажет народу израильскому... "Вот брат мой Моше, сын Амрама и Иоховеды из колена Леви!" Все знают о тебе, но смогут ли узнать тебя? Завтра, завтра...

И достаточно ли положили яда? Пусть умрут... пусть все они умрут, а мы станем свободны...

* * *
Только бы вспомнить, вспомнить все, что было... Рука дрожит от усталости, песок скрипит на зубах, и горячий воздух обжигает легкие... Но я дышу, дышу полной грудью! Теперь я знаю, как пахнет свобода. Она пахнет кровью, зноем и солью. И совсем немного - молоком и медом.

Он пришел, когда мы, уставшие и окровавленные, вернулись с полей. Остановился у нашего костра и сказал... "Мир вам!". Он изменился, но я узнала его сразу, узнала не разумом - сердцем, и молча рухнула в ноги. "Моше, Моше вернулся!",- летело от костра к костру, и народ бежал взглянуть на того, кто обещал нам свободу

А потом он подошел к надсмотрщику и сказал ему...
- Передай фараону, что пришел тот, кто освободит народ Израиля из плена египетского! Пришел Моисей!

Надсмотрщик убежал, а Моше пошел следом, дав мне знак, чтобы я не отставала. А за нами шел народ, бесчисленный, как звезды на небе, еще не понимающий ничего, но уже не опускающий глаз.

И подошел Моше к трону фараонову и сказал фараону...
- Отпусти народ мой!
Рассмеялся фараон...
- Разве ты - Бог, чтобы так говорить со мной?
- Не Бог я, но именем Бога говорю тебе - отпусти народ мой!
Но не слушал фараон, и тогда поднял Моше посох свой к небесам, и тяжело вздохнули они... и ответил Небу великий Нил, и показались из вод его все бесчисленное множество кровавых жертв - тела народа нашего, что так долго кормили его, ибо отпустил Нил народ Израиля. И сделались воды его кровью. И вновь сказал Моше фараону...
- Отпусти народ мой!
Не смеялся больше фараон, но грозным стало его лицо. И приказал он солдатам своим схватить Моше. Хоть и были они скорбны животом после отравленной нами еды, все же повиновались. Но вскинул Моше посох второй раз, и покрыли землю раздутые тела жаб и лягушек, и не дали ступить войску фараонову. Так защитил Господь посланника своего.

И в третий раз заговорил Моше...
- Народ мой говорит - отпусти меня!
И лев вышел из леса и облизал ему руку. И тотчас послышались отовсюду крики. То терзали дикие звери тела египтян и скот их, как прежде терзали египтяне тела народа нашего. Воистину - кровь за кровь! Ибо кто платил мне за рубцы на плечах моих?

И закричал фараон...
- Поди прочь и ты, и народ твой!
И послышались возгласы в стане еврейском...
- Веди, веди нас, Моше!
И надсмотрщики прятались, как трусливые собаки, и теперь уже они не смели глядеть в наши лица!

Патриархи спешно собирали народ под знамена колен, и впервые за двести лет взметнулись над толпой бык Эфраима, золотой лев Иегуды и белая длань Леви. Вместо Эфраима бен Эфраима стяг нес Давид бен Эфраим, старший сын, и Эйнак, мать его, шагала рядом с ним. Колено Леви возглавил Моше, колено же Иегуды - непокорный, гордый Менахем. Каждая женщина спешно хватала то, что могла унести, и Леора наконец-то привела с собой своего сына... плакали дети, кричали козы, но над всем этим звенела песня Израиля, наконец-то разогнувшего спину...

Прости, Господи, но слипаются глаза, и рука не в силах больше выводить буквы... Вот уже пятый день движемся мы по пустыне, и ходят слухи, что вслед за нами движется войско фараона. Но день завтрашний покажет... .

Я сложила песню тебе, Израиль...

Пески пустынь легли на тень земли,
Что Бог назвал Землей Обетованной...
И жизнь моя распластана в пыли
Под тяжестью колодки деревянной.
Удел раба - смириться и молчать,
И с губ моих не сорвана печать...
Но Бог сказал когда-то Аврааму...
"Иди за мной - и будь благословен!"
Израиль да поднимется с колен!
Услышь, Господь, слова моих молитв,
Я снаряжу их, словно караваны,
И буду ждать - но только бы дошли...
Я буду ждать - и ждать я не устану.
С последним вздохом выплесну из вен -
Израиль да поднимется с колен!

* * *
Люди в панике. Кажется, нас действительно догоняет фараон. Вся беда в том, что даже ножей у нас не хватает на всех. А мечи... Мечи - это мечта, кажется, несбыточная. Камней и палок тоже нет. Господи, что делать?

Женщины собираются вокруг меня и оглушенно молчат. Мужчины сверкают глазами и ведут воинственные беседы. И страх, страх клубится над станом, словно раскаленное марево... "Фараон идет! С ним - все его войско! они бесчисленны, как стая саранчи!" Мы шепчем это друг другу во время редких привалов, и снова идем вперед. Идем, идем, идем... Куда? Я не знаю. Моше говорит - в Землю Обетованную, что была завещана Богом Аврааму. На привалах дети играют в казни египетские. Каждый хочет быть Моисеем. Фараона выбирают по жребию. Одна радость - если они умрут, то умрут свободными...

На каждом привале Моше долго беседует с Давидом и Менахемом. Они уходят вперед - искать какой-то белый камень. Что там? Сегодня выберу время и подойду к брату. Может быть, он подарит мне надежду выжить?

Воды не хватает на всех. Редкие колодцы мы осушаем полностью. Скоро свобода запахнет смертью. Мне все равно - теперь я могу видеть небо , когда захочу.

* * *
Они нашли белый камень! И склад оружия, неведомое время пролежавшего в земле. Кто оставил нам его? Моше говорит - Иаков, которому ведомо было, что потомки его попадут в рабство, но освободятся. Еще он говорит, что оружие ожидало нас четыреста лет. Прости меня, брат, но я тебе не верю. Мне кажется - все гораздо проще. Разбойники, кочевники, твои драгоценные мидиане, наконец... Но ты прав - людям нужна красивая легенда. Уже сейчас по лагерю ползут слухи, что мы несем с собой прах Иосифа, и это именно он указал нам место клада. Пускай. А я буду просить Бога, чтобы таких чудес нам попадалось побольше.

Идем, идем, идем, не сбавляя шага, не останавливаясь.

Завтра обещают собрать совет. Будем решать, что делать дальше. Я буду говорить от имени женщин - меня уже просили об этом. К тому же, нас больше, женщин. А мужчины теперь на ходу срубают кактусы - оттачивают удары. Если каждый кактус - это убитый египтянин, то все войско фараоново мы уже давно положили.

Барух Ашем! Мне тоже дали лук и стрелы, и на привалах я ухожу далеко в пустыню, чтобы никто не видел моего позора. Получается плохо, пальцы, отбитые тетивой, болят немилосердно, но я верю, что однажды я все-таки попаду в цель. Мужчин мало. Женщинам тоже придется сражаться. А на горизонте что-то виднеется. Моше говорит - горы

* * *
На совете почти без споров решили уходить в горы. Среди камней проще затеряться, а то сидим в центре пустыни, как смоква на блюде, на радость Рамзесу... Пусть даже мы теперь вооружены, но что такое меч в неопытных руках?

А еще - нужно сказать Моше - пора устраивать свадьбы. Нам необходимы дети. Дети. Которых у меня никогда не будет - кто теперь возьмет меня замуж? Мужчины не любят женщин, имеющих голос на совете. Кстати, Давид как-то очень уж не по-сыновьи поглядывает на Эйнак... да и она отвечает ему не с материнской лаской. И еще. Надо быстрее женить Менахема бен Иегуду - быть может он станет... мягче?

Моше, Моше, ты единственное мое счастье... Другого у меня не будет. И... я не прошу другого.

Еще. Нужно устроить охоту. Вчера мы начали резать коз - это значит, что скоро у детей не останется молока. А это значит - у нас не будет детей. Пусть даже мать берет в мужья сына - нам нужны дети!

* * *
Только сегодня смогла, наконец, присесть за летопись. А так - ни времени, ни желания. Ходьба отбивает все. Надо только переставлять ноги, вязнущие в песке... и каждый шаг становится подвигом. А горы совсем близко. Разведчики уже приносят нам камни!

Моше согласен - нам нужны свадьбы. Но если он сам решит жениться - я убью его жену.

* * *
Великий плач в колене Иегуды. Менахем умер, умер как герой, забрав с собой многих и многих врагов. Воистину, фараон коварен, как змея. В горах нас поджидали египтяне.

Но мы уже успели подняться высоко, и спрятать в камнях женщин и детей. Когда наблюдатели заметили мелькающие внизу ненавистные полосатые нагрудники, мужчины ощетинились мечами, а Моше, Менахем и еще несколько десятков самых воинственных ринулись вниз. Я услышала... "Мириам, следи за перевалом и береги женщин!" Страх сразу куда -то исчез, я схватила лук и встала на камни, чтобы все видеть. Внизу кипела битва. За моей спиной тяжело дышали женщины, зажимая рты детям, чтобы не слышно было плача. Лекари, подхватив сумки, бежали к воинам. Жаль, что я повитуха, и не умею лечить ран... Отряд египтян попытался прорваться к нам, но я закричала, женщины подхватили, а горы отразили наш крик, и они повернули вниз... чтобы попасть на мечи наших мужчин.

Бой был короток и ужасен. Египтян не осталось, как не осталось многих из нас. И радостные крики сменились плачем. Погиб неистовый Менахем, погиб Дан бен Иегуда, погибли многие, чьих имен я не знаю, но Бог назовет каждого в своих чертогах...

Моше и я несколько часов творили похоронные обряды, укрывая скорбными словами, словно саваном, мертвые тела. Нескольких мы не смогли найти, а кто-то был так изрублен, что нельзя было унести тело с места гибели... поэтому вместе с мертвыми лежали окровавленные мечи. Пусть легка будет ваша дорога в сады Шеола, подождите нас там, дети Израиля... память о вас мы унесем с собой, хоть и тяжка эта ноша...

И браслетом на тонком запястье
Стала змейка, дитя пустыни...
И навеки лишь в Божьей власти,
Неподвижное тело стынет...

Шма, Исраэль, дети твои - стебли для жатвы скорби,
Шма, Исраэль, вспомни живых, мертвых Господь вспомнит,
Шма, Исраэль, плачет Рахиль, дети ее - где же?
Шма, Исраэль, ветром сухим бог ей уста смежил...

Только пепел в моих ладонях,
Улетает он в небо, в небо...
И над миром свирель стонет,
Разрушается сердца крепость...
Память павшим, до встречи, дети,
Ваш народ подождет в Шеоле,
Но над миром разносит ветер
Отражение нашей боли...
Шма, Исраэль, птицы летят, кто же в гнездо вернется?
Шма, Исраэль, горечь утрат ночью в душе бьется,
Шма, Исраэль, пламя свечи что не прикрыл, милый?
Шма, Исраэль... Кто различит завтра мою могилу?
Шма, Исраэль...

* * *
Бог с нами! Разведчики обнаружили источник! И несколько дней мы отдыхаем от безумной, бесконечной дороги. Египтян не видно, но мужчины не выпускают оружия из рук, а женщины не разрешают детям играть далеко.

Зато вот уже два дня мы едим мясо. Охотники убили нескольких газелей, пришедших на водопой, и в стане нашем, впервые за много месяцев, вновь звенят песни. Еще охотники говорят, что видели крокодила, который сбежал от них и скрылся меж деревьев. Но я думаю, что увидели они его оттого, что успех с газелями вскружил им голову. Крокодил в центре пустыни! Мне проще поверить в доброго фараона!

Однако вокруг стана рычат львы, и нескольких коз мы уже недосчитались. Господи, милостив ты, но сможет ли народ наш когда-нибудь отдохнуть спокойно, отложив оружие в сторону? Не знаю... Моше говорит - в Земле Обетованной. Я верю ему... но дойду ли я до нее? Мне снятся тревожные сны...

* * *
Господи, Господи, смилуйся... марево плывет над раскаленным песком, облекая высокую фигуру с посохом в жаркие одежды... Люди говорят - столп огненный ведет нас, днем же - столп облачный. Мне все равно. Я не дойду. Я устала. Оазис смутным видением остался далеко позади, впереди лишь песок, и боль в изъеденных потом веках... Я не дойду... Не дойду...

Люди смутно и недовольно ворчат за твоей спиной, Моше, неужели ты не слышишь? Да, не слышишь. Ты слушаешь лишь Господа, видишь лишь Землю Обетованную, мой же удел - слышать хрип и стоны, и глухие проклятья... пока, пока еще они произносятся шепотом.

Моше, даже я, вечная тень твоя, говорю тебе - мне не дойти. День за днем - лишь небо и песок, песок и небо, и глотки воды, пахнущей плесенью, самой лучшей воды в мире, ибо другой нет. Шакалы, бредущие за нами, вырывают из песка трупы сожженных ходьбой и солнцем. И чаще всего это детские трупы, Моше!

Люди ропщут. Людям больно и страшно. Чуда дай нам, Моше, чуда... или отдыха...

* * *
Нет сил писать. Смерть и солнце. Сегодня я слышала... "Убьем Моше и вернемся - фараон кормил нас!" Слишком быстро вы забыли плети, рабы... а глаза поднимать так и не научились... Моше, я за твоей спиной - значит, первой убьют меня. Господи, помоги... Жизни наши - как песок на твоих ладонях, не отряхай же рук, Господи...

* * *
Нашли в поклаже мехи с вином. Пора играть свадьбы. Воды почти нет... но пускай у нас будет маленький праздник! Праздник... там можно будет посидеть и отдохнуть...

* * *
Сегодня весь день натянут свадебный полог. Измотанные, злые люди, забывшие, как надо радоваться, сорванными голосами славят красоту своих женихов и невест. Нет ни колец, ни подарков. Есть только огромное желание жить... и дарить миру новые жизни. Не могу записывать - слезы застилают мне глаза...

* * *
Сегодня вечером случилось чудо. Он взял меня в жены! Осанна, Господи, осанна... Теперь я верю - мы вдвоем войдем в Землю Обетованную, мы ... и те, кто пойдет следом за нами. А еще сегодня на горизонте показался оазис. Пожалуйста, пусть это будет не мираж! Мой муж... мой муж говорит, что это - Кадеш - Барнеа. Мы в пути уже несколько лет - за нами остались море и горы, мы миновали колодцы и источники, но еще никогда я не была так счастлива...

А кровь моя - янтарный виноград,
Что собран был луною для безумца,
Из рук моих ты чашу взял, мой брат,
В шатре моем сегодня ты разулся...
Горька, горька, но в горечи моей
То море слез, что было мне наградой
За жизнь твою, за память, Моисей,
За эту гроздь сухого винограда...
В руках моих задумался тимпан,
И прядь волос легла на изголовье,
Я Мириам, изломанный тюльпан,
Что жив тобой и Божией любовью,
Прости меня, я брешь в твоей судьбе,
Быть может, мы проклятья не избегнем,
Не я, но ночь склоняется к тебе
Хмельной лозы изысканным побегом...
И день за днем в песке твои следы
От злых лучей я тенью укрываю,
Не нужно мне ни пищи, не воды,
Я есмь сосуд, наполненный до края...
Вдали покой Земли Обетованной,
Ладони Бога вижу над собой,
Веди меня по странствиям и странам,
Мой странный сон...

И ропот за нашей спиной поутих. Люди тоже видят оазис. Молчит даже колено Иегуды. И это само по себе маленькое чудо. Ибо Михаэль, сын и муж Леоры, унаследовал от покойного Менахема не только титул патриарха, но и строптивый характер. И если Иегуда не ропщет - значит, все хорошо!

Сегодня я впервые за несколько лет могу петь... И в песне моей хвала Господу, хвала мужу моему, хвала народу Израиля. Лети песня, Ноевой голубкой принеси нам лист зелёный, пахнущий молоком и мёдом. Принеси, ибо мы этого достойны.

Вот уже почти год мы живём в Кадеш-Борнеа. Зелень, вода... пресные лепёшки и свежее мясо. Мы счастливы и довольны. Теперь. Вчера собрали первый урожай. Но я ещё помню, как мы возделывали эти поля.

У нас не было ни плугов, ни мотыг. И день за днём суровые мужчины выходили из шатров и хижин, чтобы вскопать землю мечами. Час за часом трудились они, не снимая доспехов, рыхля и размягчая, а женщины молча стояли вокруг иногда нагибаясь, чтобы размять в пальцах горсточку свежо и остро пахнущей почвы... В землю упали зёрна прошедшие с нами пустыню, горы и море. И вот - узкие зелёные стрелы вытянулись, потом пожелтели и осыпались хлебом в наши ладони.

Поясница сегодня ноет не очень сильно, но ходить тяжело. Я приняла бесчисленное количество родов, и знаю, что когда умирающая нынче луна вновь обретёт полную силу, на моих коленях заплачет ребёнок. Моше, я знаю это будет мальчик! Ципора не дала тебе детей - но Мириям это исправит. А Бог ей поможет!

Вчера Михаэль бен Иегуда обещал нам часть своих коз, если ты благословишь его поле, его жену и его стада. Моше, сделай это, пожалуйста, через год нам очень понадобится молоко... Сделай, как только вернешься из пустыни...

* * *
Нет, ну я так больше не могу! Ребёнку - восьмой день, а у него нет имени и обрезание ещё не сделано. Помню же - перед самыми родами прибежал муж из пустыни - лицо счастливое... Кричит, Совет, совет! Я думала, на нас напали, побежала, как молнией ударенная, а он...

Завет Моше заключили с Богом - каждый Израильтянин должен отдавать свою крайнюю плоть, как Авраам отдал Богу Ицхака, жертвуя добровольно, и отделивших, закроет рука Господа...

Он это прокричал, мы прослушали, решили - надо, так надо... Ну, Моисей только нож достал, тут я чувствую - пора... Подхватили меня женщины, и в палатку...

А к вечеру у меня родился мальчик. Сын. Первенец. И только теперь я поняла, почему чуть не сошла с ума Маргарит потерявшая ребёнка. А ещё - моему малышу очень нужна сестренка.

Лежим мы, значит, отдыхаем, я кормлю ребенка, и тут к нам в палатку папа Моше вваливается. Бледно-зеленый. И с посохом. Увидел нас, руками всплеснул и говорит... "Ну вот! А я только тревожиться начал!"

"А до этого что делал", - спрашиваю. "Молился... А раз я начал тревожится, назовём его Ахшав - тревога!" Я даже взвилась... "Ни за что!"

Нет, ну разве это имя ребёнку? Он же с таким имечком всю жизнь, как на раскалённых углях проживёт, ни минуты покоя ему не будет! Меня мама Мирьям назвала, и что много в моей жизни было радости? Всё по проклятому имени - печаль и горечь! Так что не будет мой мальчик Ахшавом!

Вот так и пошло. И восьмой день продолжается. Я хочу назвать малыша Бен Ами - Сын всего народа. Ведь это же первый ребёнок родившийся на свободе, к тому же - сын самого Моше. Это же символ, знак! А муж упёрся и подозрительно на меня косится... "Сын всего народа? Это как извините понимать? Нет, знаю, ты у меня добродетельная, и всё такое, но странное какое-то имечко... "

Я ему про символы объясняю, а он на ребёнка глядит и шепчет... "Носик, вроде, мой... ?".

Я смирилась. Говорю... "Ну а как ещё назвать хочешь?" Он бороду почесал и выдал... "Первый свободный? Ну так и назовём - Первый". Я чуть не заплакала... "Иди - ,говорю, отсюда, и коз, что Михаэль отдал, нумеруй! А мой малыш будет Бен Ами!" Поглядел на меня Моше внимательно, и говорит... "Что-то у тебя, жена, характер портится. Наверное, работаешь много и устаёшь сильно. Надо тебе помощницу в дом взять. Вернее, мне. Взять". "Какую помощницу" - спрашиваю. "Ну, это... жену, вторую... " - сказал он мне это и в пустыню. С богом разговаривать.

А я вот сижу тут одна, ребёнок без имени, необрезан, ограда на поле не починена, и муж вторую жену хочет брать... Мама, за что ты назвала меня Мириам?! А это Михаль из нашего же колена, на которую он нацелился, пусть даже не надеется. Костьми лягу, но останусь первой и единственной. Бен Ами, а вдруг папа нас больше не любит?!

А если он женится - тогда в пустыню уйду я! И мальчика заберу!

Барух Ашем! На Михаль женился Михаэль Бен Иегуда. Леора ходит грустная, но она сама так решила.

Моше сегодня торжественно обрезал всех мужчин. Своего сына первым, и я никак не могу его успокоить. Мальчик плачет. Мужчины стонут. Лекаря бегают по палаткам, но что поделаешь, так захотел Бог.

Что-то мне сегодня тревожно... Страшно, и тревожно. Господи - если что-то случится - защити мужа и сына!

* * *
Мой отец говорит, что когда мама умерла, я был совсем маленький - мне даже не было месяца, поэтому я её совсем не помню... Зато папа часто рассказывал, как убили маму. В тот день была большая битва. К нам пришёл Амалик, сын Амалика и внук Амалика. Он пришёл требовать первородства, которое предок наш Иаков, выманил у предка ихнего... (или их?) Исава за горшок чечевичной похлебки. Я уже знаю, что такое первородство. Я очень умный, говорит папа. Мне уже целых восемь лет. Только мне непонятно, почему эти амалики не согласились взять первородство обратно, и отдать нам назад чечевичную похлёбку, как мы им предлагали. Наоборот, папа говорит, что они очень разозлились и полезли на нас драться. Но дядя Михаэль вызвал другого дядю, не Амалика, на поединок. Они сказали, что у них есть ещё и тётя, которую тоже надо убить. Тогда дядя Давид надел женский платок, и стал тоже как бы тётя, хотя он на тётю совсем непохож, у него такая борода, даже больше, чем у папы... В общем, наши всех победили, но амалики все равно на нас бросились. Как жалко, что я тогда был совсем маленький. А то бы я взял самый большой меч и как дал бы им самому большому амалику - за маму.

Папа говорит, что нас бы всех убили, потому, что мы хоть и храбрые, но мужчин было мало, поэтому мама тоже была с луком, а тётя Эстер так даже с мечом. Но тут пришли мидиане - их привёл дедушка Итро. И почему я должен называть его дедушкой, если он мне совсем не дедушка, а дедушка мой - Амрам, вот? Надо спросить у папы. В общем, они пришли, и помогли нам убить амаликов. А пока мужчины дрались, женщины ушли выше, на гору. И мама там была... Но они зря ушли. Потому что амалики там были, и на них бросились. Тётя Леора говорит, что мама была сначала со мной, а потом спрятала меня в камнях, и поэтому я остался жив. А маму убили. Она шла последней - прикрывала женщин. И её два раза ударили копьём...

А папа в это время держал руки вверху, потому что так сказал ему Бог, и нас было поэтому трудно убить. И из всех убили только маму и ещё нескольких мужчин... А остальные остались живы. А я громко плакал, и поэтому меня нашли.

А потом папа увидел, что мама умерла, и тоже начал плакать. Он и сейчас становится грустным, когда её вспоминает... Он плакал и говорил... "Мириам, на кого ты меня покинула!", а мама молчала, потому что была мёртвая. И тогда папа посыпал голову пеплом, разорвал на себе одежду, и приказал убить всех пленных амаликов. И правильно...

А ещё тётя Маргалит говорит, что пока они все дрались, она рожала Дину, и её, поэтому, назвали - Суд, потому что драка, это когда двое решают, кто прав, судятся, в общем. А когда драка кончилась, родилась Шуламит - мир. Имена красивые, а девчонки - дуры. Хоть и не разберёшь, какая дурее. потому что их вообще не разберёшь. Подумаешь, их колено богаче! А я, зато, когда вырасту, буду священником, как папа, а папу у меня - Моше! Вот. Ладно. У меня устала рука. Зато я теперь тоже пишу летопись, как мама, и папа будет мной гордится. Бен Ами бен Моше из колена Леви...

Ага, вот ещё вспомнил. Мидиан всех убили, и дедушка Итро живёт с нами. Странный он какой-то, молчит и молчит, и меня не очень любит, потому что меня родила не Ципора, а мама. Кто такая Ципора? Тётя Леора говорит, что так звали первую папину жену - Ципора бат Итро. Ну и пусть. Всё равно мама лучше. А ещё тётя Леора говорит, что тёте Маргалит везёт на роды в самое неподходящее время - на полях, то бранных, то египетских. Но этого я ещё пока не понимаю, надо спросить у папы. Вот он вернётся из пустыни - я спрошу.

А дядя Давид тоже скучает по тёте Эйнак. А эта тётка Эстер - злая. Зачем она говорит гадости про маму? Правильно папа её проклял - вот пусть теперь сидит и не рожает.

Через пять лет, когда я стану совсем большой, я смогу женится. Я женюсь на тёте Техилле. Вот она добрая. Хоть и старая. Я тогда буду самый умный, самый сильный и самый красивый - как Бог и папа. Всё, мне пора пасти коз...

* * *
Отец собрался жениться. Ему виднее... Я понимаю - одному сложно, да и мама умерла уже 15 лет назад. Вот только почему он хочет взять за себя Дину или Шуламит? И Давид Бен Эфраим тоже хочет жениться на двух сразу. И что в них особенного? Девчонки, как девчонки, только одинаковые, как две половинки мацы. А мне жениться совсем не хочется - только вчера папа помазал меня и Михаль, жену бен Иегуды, в звание левитов. Я теперь, священник, и мне можно исполнять тайны Господа... Вот это я понимаю - интересно!

Вот только одно обидно - папа говорит, что я должен отдать мамину летопись своим будущим жёнам. Или жене. Мол, одна жена вела, вторая продолжит. Сравнил тоже, маму с Диной. Или с Шуламит. Без разницы...

Ну и ладно, раз он говорит - значит отдам. С отцом не спорят. К тому же священнику это совсем не к лицу. Да! Леора обещала сшить мне новое облачение... А летопись всё равно жалко.

* * *
Ура, вчера я вышла замуж. Наконец-то! Ходили мы за папой Гедеоном, ходили, ну он нас и отдал. Было ужасно интересно! На мне и Дине хотели жениться и Моше, и Давид, на двух сразу. Ну, мы так и хотели, всё равно за кого, только бы не разлучаться. Правда, Дине больше нравился Давид, а мне - Моше.

Ну, патриархи наши решали-решали, спорили-спорили, а потом схватили мечи, и давай драться. Сначала Моше победил, потом Давид. Страшно было. Мечи звенят, патриархи прыгают, только бороды развеваются. Мне Дина шепчет... "Ещё чуть-чуть и ни одного жениха не останется!" А я смотрю и думаю... " И в правду ведь не останется" . А они всё дерутся, а мужчины стоят рядом, и хлопают и подбадривают. В общем, это долго длилось. Они устали совсем, и всё равно, никто победить не может. Мы только обрадовались, думали, у нас по два мужа будет, а тут мама влезла, и предложила жребий тянуть. Можно подумать, её об этом пр осили! Ну, вот всё и испортилось. Потому что меня Давид вытянул, а Дину - Моше! Ну, прямо ни нашим, ни вашим! И сразу - свадьба! Нас одели одинаково, а мы подумали, подумали, взяли и поменялись. Вот прямо на свадьбе поменялись. Пусть даже, если не вместе, так хоть за того, кто больше нравится. И никто ничего не понял. Ещё бы, с чего им понять, если нас даже мама путает, с тех пор, как почти ослепла. Так что я теперь Дина, хотя я все равно Шуламит.

Только, значит, мы поженились, муж меня в палатку повёл. Я платок с головы сняла, а он мне листы какие-то суёт, и говорит... " Жена моя, вот тебе летопись, что вела Мириам, теперь это твоя задача. Ты прочти, и дальше пиши! И считай, что это приказ!"

Я говорю... "Что, прямо сейчас?" Он посмотрел на меня, и говорит... "Нет, чуть позже... " В общем, замужем мне понравилось. Если бы ещё не летопись эта дурацкая! Но я пока ещё ничего не читала, а вот писать пробую. Только я это листок всё равно никому не покажу, потому что если кто узнает, что мы с Диной устроили, нас побьют камнями, а это больно.

* * *
Сегодня не было ничего интересного.

* * *
Начала читать летопись. Ну и почерк же, а!

* * *
Ну и подумаешь Мириам, я, конечно, буду писать подробнее, только зачем так орать? Не справляешься, не справляешься. Я, между прочим, замуж не затем выходила, чтобы над чернильницей кропеть. Или корпеть? А если ты, Моше, и тебе сто лет, то не кричи на молодую женщину, а всё ей подробно объясни. А то чуть что - за посох... А вообще, ничего у нас не происходит. Этой Мириам хорошо было. У них то фараон, то пустыня, то, на худой конец, Амалик. А у нас что? Утром встань, коз подои, поле прополи, мужа расчеши, потом поесть приготовь... поесть приготовь... поесть приготовь... коз подои... спокойной ночи, милый, чтоб тебе эта Тора когда-нибудь во сне приснилась... И всё. Вот так и живём. Ну, когда ещё свадьба какая, или похороны, тогда веселей. А вообще - мяса хочется. Придумать бы чего... И на охоту никто не ходит, потому что газелей в округе перебили, а коз и свиней Моше есть запрещает. Коз ему жалко, а свиней почему-то нельзя есть. И почему, спрашивается? Они ведь, наверное, ничего себе на вкус.

Моше, я хочу мяса! Мяса!

* * *
Ура! Моше велел отдать летопись Бен Ами.

* * *
Сегодня я, наконец, понял, как безделье и покой развращают людей. В голод и холод прощается многое, но когда еды довольно, охота на нечистых животных из прихоти - карается тяжко. Мы, левиты, взвалили на себя груз человеческих пороков, и несём его стойко... Папа, теперь я понял, как тебе одиноко... Точнее - было одиноко.

Итак, в полдень, Дан бен Дан из колена Йиуды, и эта старая... женщина, мать Дины и Шуламит (теперь я знаю, в кого они удались такие... умные!) отправились охотится на свиней. И, хотя, перед этим им было ясно сказано, свиньи животные нечистые, Бог запрещает есть свинину, и прикасаться к ней, они убили нескольких и принесли мясо в становище. И мне с отцом пришлось долго кричать на возжелавших свежатины людей, и в конце концов, чтобы они вспомнили, что Господь не только милует, но и карает, наказать всех осквернившихся.

На чистом огне мы сожгли оружие, касавшееся нечистой плоти, а Дана и Маргалит на неделю изгнали в пустыню. Люди, видевшие это притихли, и уже не возмущались, когда мы сожгли и туши свиней, не касаясь их, а обложив хворостом со всех сторон. Потом мы обмыли тела, а воду выплеснули на землю. Двое нечестивцев кричат и возмущаются. Из пустыни к нам несутся их гневные голоса... Совсем не осталось в людях страха перед Господом...

Недавно у меня родился брат. Надеюсь, он пойдёт в отца.

Воистину, человек глуп и слаб. Случилось страшное. Из шатра Откровения была похищена утварь.
Мы обнаружили это сегодня. Кто, кто осмелился поднять руку на собственность Господа? Отец поражен в самое сердце. Вот уже несколько часов назад он ушел в пустыню... пока велев мне молчать. Что делать? Как наказать вора?

Народ Израиля, быстро же ты забываешь тяготы, и клонишься к порокам...

Чего хотел вор, забирая из храма реликвии? Да, они из золота, но что может получить за золото человек, у которого и так все есть?! Еще больше еды? Женщину?! Что?! Я смотрю в лица тем, кто вокруг меня, пытаюсь отыскать черную тень порока, и не нахожу её. Может быть, мы все уже черны, и поэтому не отличить вора? Господи, не отврати от пути своего...

Вот взял бы сейчас... и убил бы всех ленивых, тупых, скотов осмелившихся сотворить такое. Может быть, так и придется сделать. Вот вернется отец, мы позовем Михаэля, и будем решать. Вернее - выполнять волю Божию. Уж он то, должно быть, уже решил.

"Наполнил Моше чашу елеем, а народ вокруг ждал, затаив дыхание. И сказал Моше народу... "Вот елей в руках моих. Пусть же каждый сделает глоток из чаши, и праведным, медом покажется напиток, вор же свалится, словно ужаленный, ибо яд закипит в чреве его". И первый глоток сделал он сам, второй - сын его, Бен Ами, дальше же пошла чаша по кругу. И зорко следил Моше за тем, чтобы не было уклонившихся."

На самом деле елей - жуткая гадость, прости, папа. Манн был гораздо вкуснее. Но это не важно. Главное - через некоторое время Дан, тот самый, что уже осквернил себя охотой на свиней, захрипел и повалился на землю. Люди в ужасе расступились. Испугал ли их вид смерти, кары ли божьей для вора, устрашились они - не знаю.

Отец подошёл к нему и открыл ему Дан место, где спрятал священные реликвии. После чего дал ему отец ещё глоток елея из чаши, сказав... "Теперь излечись !" и Дан поднялся на ноги .

Но тут закричал Михаэль бен Иегуда... "Камнями бить вора!". И бросил камень. Тут же со всех сторон засвистели другие камни... И большого труда стоило мне и отцу спасти Дана. Я бы и не спасал, но отец сказал, что господь не хочет пока его смерти.

Не знаю. Если случиться ещё что-нибудь, я знаю, кого буду поить елеем в первую очередь. Люди долго не могли успокоиться сегодня, но мне от чего-то кажется, что забудут они все слишком быстро. Отец, отец, что делать?

* * *
Сегодня, впервые за много лет, был собран большой совет. Последний такой проводился ещё при жизни мамы, там отец сказал нам об обрезании.

На этот раз сказал он... "Достаточно мы отдохнули. Время покинуть Кадеш-Борнеа, и идти дальше в Землю Обетованную, завещанную нашим Господом. Я поведу Вас, и знаю, что нелегок будет путь, но в конце пути обретём мы желанное ... ".

Сказать, что народ возроптал - значит, ничего не сказать. "Зачем нам уходить, Моше? - кричали ему, - разве здесь так плохо? Мы сыты и довольны, и дети наши больше не плачут, как в пустыне... Вспомни, Моше, разве мало слез мы пролили, пока шли сюда? Ты говоришь - Бог завещал тебе это, но мы не слышим и не видим Бога, мы видим лишь старика! Кто знает, может говорит с нами не Бог, а твоя гордыня, Моше? Мы не пойдем никуда, пока Бог не скажет нам сам... "

Мне ж кричали. " И ты отец и отец твой - безумцы! Убирайтесь, а не то ... "

Мы ушли, но я знаю - что-то будет. Бог так просто это не оставит. А если надо будет убить разжиревших, я сам это сделаю.

* * *
И услышал Господь, ропот детей своих, не желающих принять дары из рук его... И пришёл из пустыни чёрный ветер, несущий сушь и песок. Хамсином назвали мы его, словом, сухим и колючим, царапающим горло.

Дул он день и ночь, засыпал шатры, поля и стада. Люди же лежали на земле, обмотав тканью лица, не в силах поднять головы, не в силах даже кричать от страха. Все мы думали, что выпили чашу гнева Господня, когда прекратился ветер, и оставшиеся в живых помогали нам, Левитам, хоронить задохнувшихся. Но глубока чаша... ибо чёрный ветер принёс с собой чёрную болезнь, от которой человек гниёт живым. Проказой называется она, раньше мы только слышали о ней, а теперь смрадом гниющих тел наполнился воздух. Лекари сбиваются с ног... , но нет помощи больным, которых с каждым днём больше и больше. Каждого почти коснулась она костлявой своей рукой. Господи, Господи, смилуйся! Вот уже несколько дней царит болезнь... Через месяц не найдётся здоровых... Кто же обретёт тогда Землю Обетованную, текущую молоком и мёдом?

* * *
Сегодня отец собрал больных и умирающих, и долго кричал на них. Видите?! Желали вы в глупости своей, чтобы Господь сам говорил с вами? Вот он говорит вам - под корень изведу злое семя, народ жестоковыйный, не желающий принимать дары мои, народ, которому клочок земли оазиса, дороже, чем земля, ему завещанная. Слышите ли вы теперь голос Господа? И ответил народ... "Слышим". "Достаточно ли вам слов его, или ещё не верите?" "Достаточно, Моше. Господи, спаси нас!" - ответили люди. "Тогда клянитесь здесь и сейчас, что будете выполнять заветы Господа, и пойдёте за мной, дабы обрести положенное!" "Клянёмся! Мы пойдём за тобой в Землю Обетованную... и не остановит нас ничего, ибо так хочет Бог!" "Клянёмся! Клянёмся!". И когда уста последнего прошептали слова клятвы, медью вспыхнул деревянный посох в руках Моше, и медный змей зашипел на проказу, высунув жало. И в страхе убралась она, и очистились тела людей от губительных язв.

"Помните же клятву свою!" - сказал отец людям, и ушёл в шатёр Откровения, и вслед ему неслось "Помним, помним!". Когда же вернулся он из шатра, солнечный луч ударил с затянутого тучами во все дни кары неба и осветил разорённый оазис. Люди тянулись к свету, собирая его горстями, и живительное тепло согревало их...

"Видите? Клятва ваша услышана! Не пробуйте же нарушать её!" - сказал Моше. И люди в страхе прятали лица...

* * *
Проказа не взяла у нас ни одного человека. Зато Хамсин... Но дни скорби позади, мы отпели мёртвых, и теперь собираем шатры, чтобы уходить. Скоро, скоро! Отец, как же я рад этому! Ты даже не представляешь, как мне надоел этот оазис!

* * *
Сегодня в путь двинулись первые повозки. С тяжёлым сердцем покидали люди насиженное место... Даже мне стало грустно. Жена отца ревёт в три ручья. Сегодня отец сказал... "Знаешь, сын, женился - то я на Дине, но иногда, сдаётся мне, что это Шуламит. И Давид тоже сомневается... Ты их не различаешь, случайно?" "Нет, отец, не различаю. Но теперь следить буду. И если что замечу - им не поздоровится."

* * *
Когда же в путь тронулась последняя повозка, в место, где стоял шатёр Откровения, с безоблачного неба ударила молния, и столб огня заплясал на земле.

"Божье знамение освятило наш исход! Пусть же так светит Бог в сердце каждого, на всём протяжении пути!" - сказал отец. Мы упали на землю и восславили Господа. Потом же вновь двинулись в путь. Что там будет впереди? Какая она - земля, текущая молоком и мёдом?

Сначала всё было хорошо. Шли мы себе и шли, натирая мозоли, и проклиная всё на свете; потом привыкли, втянулись, начали получать удовольствие... Кактусы там всякие нюхать и с верблюдами препираться. Отец, понятно, впереди. Потом жена его со знаменем (которая - не поймёшь, Дина ли, Шуламит, какая разница, всем уже всё равно), потом - я, потом все остальные. Шли и шли, и тут на горизонте что-то возникло. Я обрадовался, думал - Ханаан, ан нет, всего лишь земли Ога Вассанского, но откуда об этом узнал отец, я не понимаю... Впрочем, он такой, он всё может!

Подошли мы поближе, видим - пост стоит, при нём отряд солдат. И главный выходит вперёд и предлагает нам за переход по землям заплатить. А лицо у него и не иноземное вовсе, одна сплошная борода, как у наших патриархов... Я этого солдата и не испугался даже. Убить его, было, конечно, можно, только зачем? И отец, видно, так подумал, потому что приказал женщинам золото сдавать. Очень скоро выкуп мы собрали. И тут начались неприятности...

Эти солдаты зачем-то за нами пошли. Ну не за всеми нами, из нас последние только-только Кадеш-Борнеа миновали, а за теми, кто шёл впереди. Идут и идут, и улыбаются подленько, особенно тот, что с бородой. Он, видно, и отцу не понравился, потому что... Ну, вообщем, мерзкий тип, и имя у него в честь пропойцы из Месопотамии, какого-то Кина Вара, и всё остальное... Был у нас как-то в колене пьяница один, Лехес бен Бер, так ведь один в один... Убили мы его, даже без угрызений совести. И его, и отряд остальной, только золото они уже спрятать успели. Ну да ладно. Мы сначала боялись, что впереди ещё отряды есть, шли осторожненько, но дорога была свободна, и опасения ушли... И мы ушли тоже. Вперёд.

Писать мне сегодня больно, сидеть ещё больнее, а всё потому, что в землях этих, женщин честности и порядочности не учили. Наших, конечно тоже не всех, но ведь не до такой же степени! Наши хоть головы платком прикрывают, а эти... эти... Я как только этих блудниц увидел, у меня даже дыхание перехватило... от возмущения. Особенно та, что справа... Очень она была нечестивенькая... Просто пре... гадость! Мой отец тоже возмутился и вперёд выбежал, руки вытянул, наверное, покарать хотел... Ту, что справа, особенно. Она почему-то обрадовалась, навстречу ему шагнула... и тут прямо перед ней Дина выросла. Вместе с Шуламит. И ещё с десятком женщин. А потом ещё с десятком. Совсем они от нас блудниц загородили, я только возмутился, а потом увидел, что меня одна из девиц этих бесстыжих, простоволосых, за рукав тянет. Ну, я с ней и пошёл... Только её по дороге разъяренные женщины камнями забили, как и ту... нечестивенькую. Правильно сделали, конечно, только вот рассуждения о некоторых бородатых, что лучше бы свою жену причёсывали, а не за чужими девками бегали в свои преклонные годы, мне не понравились. А потом женщины про меня вспомнили, и мне тоже досталось. Меня назвали блудником, растянули прямо на дороге и выпороли. За что? Я ведь с ней вместе только три шага сделал... Но, видимо, этого хватит. Прелюбодеяние - это, оказывается, так просто! Чуть утратил бдительность, и всё...

Идём дальше. А отцу надо напомнить - мне пора женится!

И вообще, кто только придумал всяких девиц поперёк дороги расставлять? Правильно папа говорит - не Ханаан, а сплошное моральное разложение! После того, как нам попались блудницы, идти мы стали значительно осторожнее. Я, по крайней мере. Не зря первое моё имя -Тревога. Вот и тревожусь за всех...

А веду я к тому, что пророка этого мы издалека заметили. Правда, мы сначала не знали, что он - пророк. Идём, видим - нам навстречу мужик выходит. Потом глядим, а их двое! Мне, грешным делом, после блудниц Содом и Гоморра вспомнились, мало ли кто в этих диких местах поперёк дороги выставлен...

Только мы поближе подошли, тут мужик руки вскинул и громко так нам говорит...
- Стойте!
А потом тихо, в сторону...
- Записывай!
И нам снова...
- Я пророк Бильам сын Беора, слава обо мне гремит в землях этих повсюду, и слова мои - как капли драгоценного мирра...

Ну и долго в том же духе. Отец не выдержал, тоже руки вскинул и тому навстречу.

- А я - Моше, и имя моё скоро весь мир знать будет, потому что вот я - пророк, а ты - так, пыль под ногами верблюда...

Бильам сын Беора даже задышал с присвистом, от возмущения, наверное. Сказал своему писцу, чтобы тот записывал только его слова. И как пошел, как пошёл говорить... Только отец ему не только не уступал, но даже превосходил. Особенно в сравнениях. В общем, мы долго слушали...
- А ты...
- Да от такого слышу...
Потом отцу надоело, да и пророк этот доморощенный выдохся. Отец его спрашивает...
- А чего ты сказать нам хотел-то?
- Да вот понимаешь... В общем, чтобы всё у вас задуманное не... не просто получилось, а вдвойне, чтобы на пути вас удача не... покидала, чтобы не видать вам никогда... горя, в общем, да будьте вы... счастливы!

Сказал и ушёл. И писца своего забрал. А мы плечами пожали только. И чего спрашивается? Сначала чуть не проклял, потом благословил. Странные все-таки пророки в этом отечестве. Хотя, спасибо ему, конечно, за благословение.

* * *
Теперь я понял, почему отец хочет разрушить города земли Ханаанской. Люди, которые творят такое, недостойны жизни.

Вчера мы услышали крики. Кричала женщина. Я, и ещё несколько мужчин бросились на помощь, и внезапно увидели это...

Кровавый жертвенник. Юная девушка с перерезанным горлом. И повсюду - отрезанные... Ну, это... Сплошная мужская гордость, короче. Бывшая. Я увидел, мне плохо стало. А девушка умерла. И мы поклялись стереть с лица земли нечестивцев. Девушку мы плащом накрыли, и сожгли. Вместе с капищем. И долго, долго за нами стелился чёрный и едкий дым... А на горизонте, меж тем, уже виднелись стены Иерихона. Иерихон - это город, который мы должны с Божьей помощью, разрушить. И, честное слово после этого капища, я готов голыми руками всё до камешка разнести.

***
Господи, сколько они едят! Мы уже неделю под стенами стоим, отстающих дожидаемся, а они только и знают, что жрут и ругаются на нас грязно. Впрочем, по части ругательств, мы им не уступаем. А вот с едой - хуже. Отец сказал - сегодня штурм. Пишу впопыхах, второпях, очень есть хочется, думаю скоро исправить. И всё-таки интересно - иерихонцы эти - геи или гои? Мы у них спрашивали - бесятся...

* * *
Только что отпели павших. Пишу уже в городе. Как всё это было? Странно и очень страшно. В начале штурма отец раздал нам трубы (всем!) и откуда только взял? И велел дудеть. Так ему сказал Бог. Зачем дудеть? Чтобы разрушить стены. Ну, мы трубы в зубы и вокруг стен. Когда на третий круг пошли, городские смеяться перестали. Когда на пятый - снова начали. А когда седьмой круг кончился, стены рухнули. Из-под обломков выбралась потрёпанная армия и растеряно на нас уставилась. Мы тоже на них не сразу напали. Неожиданно всё получилось. Я думал, кругов двадцать потребуется. Короче, хлипкие у них стены...

А потом они копьями ощетинились, и мы тоже. И началось! Крик, лязг, шум. Был там один прыткий, всё к отцу подбирался, убить хотел, гад. Только отец у меня, хоть и старый, а бегает быстро. И рубить успевал, и благословлять... Я увидел, как упал Михаэль бен Иегуда. Как бросилась к нему Дина (или Шуламит), как тоже упала, раненая... У неё пытались вырвать знамя, но мы его отбили, и отдали второй сестре. Потом прижали защитников к стенам. Потом кололи их и рубили, всех, пока никого не осталось. Я несколько раз, чуть не был ранен, но только злился - страшно не было...

А потом стяг Израиля взметнулся над остатками стен, он трепетал над нами, покрытый кровавыми пятнами и грязью, но всё-таки - стяг победы. И мы кричали, и возносили хвалу Господу. Барух а шем!

Потом... Потом собрали убитых, и отец каждого вспомнил в молитве своей, каждого, кто ушёл в Шеол, добывая нам победу. Он снова овдовел... Но мы победили! Победили! Мама! Вот земля, текущая молоком и мёдом, я сжимаю её в горсти, а она пахнет кровью...

* * *
Свершилось. Вчера отец покинул нас, богоизбранный народ, покинул, так и не увидев земли обетованной, за которую нам больше не нужно воевать...

Он ушел от нас в неведомое завтра, оставив нам вчера и сегодня... я держу день сегодняшний в руках, и со страхом и надеждой в сотый раз читаю скупые, впечатанные в камень строки... " Не убий. Не укради. Не возжелай... "

Скрижали. Камень, что лег в основу жизни нашей, и стал краеугольным.

... Не все пошли вслед за отцом к горе Синай. Кто-то устал, кто-то слишком полюбил землю обетованную, кто-то еще оплакивал погибших в битве за Ханаан. Но пошли. И отец, как всегда - впереди. Гора Синай приближалась с каждым днем, и однажды вдруг повисла над головами холодной и страшной громадой.

Отец запретил мне идти вслед за ним, просто сказав... "Так надо". И я остался. И ждал. Мы все ждали.

А потом ...

Столп огненный взметнулся до небес и осыпал искрами нас. И каждая искра была слово, и впечатывались слова в души наши... Голос гремел в вышине, и нельзя было скрыться от него даже в дальнем уголке своего сердца.

" Не убий! Не укради! Не возжелай!.." Десять заповедей, десять заветов... Теплый камень скрижалей в моих руках помнит еще жар небесного огня.

Отец спустился вниз, выпрямившийся, помолодевший, какой-то уже нездешний. Он обнял за плечи Иегуду и Эфраима, и предсказал им... Эфраимову колену - жизнь яркую, славную, великую, как путь падающей звезды;

Иегуде же - жизнь и величие Солнца... Затем отдал мне скрижали, сказав... "Теперь ты - веди народ свой, - на секунду обнял, повернулся и сказал... "Прощайте!"

Он скрылся среди камней, и вот уже третьи сутки люди ищут тело. Я не отменяю поисков, хотя и знаю, что его не найдут. Моше не умер, он ушел в небо... И каждая тень, каждое облако впереди сложатся для нас в белую фигуру с посохом, как прежде ведущую... Ибо разве может Моше оставить тех, кому так долго был поводырем.

Мы скоро пойдем в Ханаан, отец! Слышишь? Слышишь, как поют хвалу Богу и тебе? Я верю - ты должен слышать!

© Мария Хамзина
Перепечатка материалов с сайта
без разрешения автора запрещена
<< предыдущее  |  следующие >>
Добавить в FASQu Микроблоги Keepter Закладки на Парнасе
дуэль
форум
игра Амбер
обои
мои кнопки
стихи 1995-2002.
скачать zip


Песни Мириам.
скачать zip


стихи 2005-2003.
скачать zip


Игрвое > Летопись
БОЧАРОВАТЕЛЬНЫЕ ПРОЕКТЫ Web дизайн Business Key Top Sites